Tuesday, February 9, 2016

If you want to make big bucks, make sure you major in skakeboarding ...

from Facebook:

John Brown FYI, skateboring (sorry, skakeboarding) has been elevated to a venerated USA academic activity, thanks to the University of Southern California ... God knows at what cost to students taking such a "course."http://publicdiplomacypressandblogreview.blogspot.com/...


See also:

Hey, buddy, can you spare $81,634 for an MA degree in public diplomacy?

Sunday, February 7, 2016

"No, it always wasn't always on our money!": Note for a lecture, "E Pluribus Unum? What Keeps the United States United"

image from

Note for a lecture, "E Pluribus Unum? What Keeps the United States United" - Gustavo Dudamel and Youth Orchestra L.A.'s Super Bowl halftime show will be a win for the arts

Mark Swed, latimes.com; via USC Center on Public Diplomacy

image (not from article) from

The announcement that Los Angeles Philharmonic music director Gustavo Dudamel will conduct members of Youth Orchestra Los Angeles in the Super Bowl halftime show is big news for the world of classical music. Nothing like that has happened in the 50 years of the event.
Yet, could anything be more natural than Dudamel and YOLA at the Super Bowl? The inspiring youth orchestra, which Dudamel initiated in 2009 when he assumed his post with the L.A. Phil, is composed of mainly African American, Asian and Latino inner city kids. And after seven years of instruction and rigorous practice, they now represent the best of who we are as a society and of our future. They play rousing Beethoven and romantic Tchaikovsky with an irresistible, heart-warming commitment and flair. 
Meanwhile, in the half-century since Leonard Bernstein led the New York Philharmonic, Dudamel has become the first conductor to rise as a true public figure, organically bridging the classical and pop divide. In the past few weeks alone, the television comedy series "Mozart in the Jungle," based on a Dudamel-like conductor, won two Golden Globe awards, and millions of moviegoers have heard Dudamel conduct the opening and closing music of "Star Wars: The Force Awakens." 

An estimated 120 million viewers of the Super Bowl are, for Dudamel, practically business as usual. Nearly all of his 30 million fellow native Venezuelans have seen Dudamel conduct on national television. He is one of his country's best-known figures, and he performs regularly for Venezuela's major occasions and celebrations. Much of Latin America knows him, as does an increasing portion of the rest of the civilized world. All told, Dudamel has surely reached, one way or another, 120 million people by now.
But, of course, classical music at the Super Bowl is not business as usual. These will not be the same 120 million viewers. Most will already know Coldplay, Beyoncé and Bruno Mars, also slated (or at least rumored) to participate in the 50th Super Bowl. But in this divided country of ours, one of the big divides is the phony distinction between pop culture and, for want of a better word, classical. The divide between high art and low, whatever that means. Opera star Renée Fleming sang the national anthem at the Super Bowl two years ago, and cellist Yo-Yo Ma once appeared in a Super Bowl commercial, but you'd have to look far and wide to find much else from the classical world at this game. [JB emphasis]
The fact is that neither classical music nor Dudamel is out of step with populist sport or culture. Rather, it is the ever more commercial Super Bowl festivities — officially the Pepsi Super Bowl 50 Halftime Show — along with America's broader public discourse that has increasingly come to disassociate itself from the arts or a sense of shared, historical culture. 

Culture in general, and classical music in particular, play a part in the Olympics and soccer's World Cup. Russia's most important conductor, Valery Gergiev, was put in charge of music for the opening and closing ceremonies of the 2014 Winter Olympics in Sochi. Remember those 84 pianists who played "Rhapsody in Blue" in the Coliseum during the opening ceremonies of the 1984 L.A. Summer Games?
Thanks to three soccer-besotted opera stars, the Three Tenors came together at the 1990 World Cup in Rome. Also thanks to Plácido Domingo, Luciano Pavarotti and José Carreras, the aria "Nessun Dorma," from Puccini's "Turandot," has since become soccer's unofficial anthem and a part of pop culture. It was famously and fabulously sung by Aretha Franklin at the Grammys, and it shows up in movie after movie soundtrack.
So it should be a no-brainer to include Dudamel and YOLA at the Super Bowl. We have not yet learned what they will play. (They may still be figuring that out.) Williams is a good bet, but so is Beethoven. Anything they choose should work, because the bigger story is sure to be YOLA.
That Dudamel will up his viewership ante by an estimated 120 million is nothing but good news for classical music and the L.A. Phil. But what matters most is that the young players of YOLA will share this vast audience. Seven years ago, these were children in South L.A. and other working-class neighborhoods who had little or no knowledge of music. Some were headed toward gangs and crime. Others may have dreamed of fame in pop music or sports, but those dreams come true for very few.

However, through YOLA, regular kids given the opportunity and encouragement to devote themselves to studying music will now ascend an unimaginably vast stage.
Dudamel has been criticized for his collaboration with the controversial Venezuelan government on that country's amazing music education program, El Sistema, reaching hundreds of thousands of needy children.
We in America, though, don't have the luxury of such an argument about music education.
Culture is no longer part of national discourse. Few seem to be asking the presidential candidates what they plan to do for the arts. Education is too little discussed. We are at odds about how to integrate our multicultural society. YOLA is one model. The few hundred members of YOLA may be a minuscule fraction of El Sistema's size. But their achievement, thanks to Dudamel, is not.
Either the Carolina Panthers or the Denver Broncos will be the Super Bowl winner. Enormous sums of money will be spent in the process — by the media, the teams, big business and fans, surely far more than is spent on music education all year in our public schools. Then we will move on to the next big media event, be it the Oscars or whatever.
Yet the lasting victory of Super Bowl 50 could be YOLA's appearance. Let this begin a new national dialogue about the unique role that art and culture can play in bridging the divide between the haves and have nots. That really would be big news.

Wednesday, February 3, 2016

В Музее Фаберже открывается первая в России ретроспектива амазонки мексиканского авангарда Фриды Кало (1907–1954). Живопись, фотографии и народные костюмы привезут в Санкт-Петербург из собраний Музея Долорес Ольмедо, галереи Arvil и частной коллекции Хуана Коронеля Риверы, внука художника Диего Риверы

Еще в 1981 году в авторитетном словаре современного искусстваThe Oxford Companion to Twentieth-Century Art, составленномГарольдом Осборном, на букву «к» второй по списку (сразу после чешского графика Kahler, Eugen) значилось: Kahlo, Frida. Вся информация в четырех словах: «See Rivera, Diego Maria». Из переадресации к «Rivera, Diego Maria» тоже не слишком много можно было узнать: «...После смерти своей жены Фриды Калохудожник передал ее дом-мастерскую Мехико-Сити...» Так с Фридой Кало незатейливо обошлись в этом издании. В других же ее просто не было.
Стоит ли упрекать публикаторов в мачизме, в намеренном замалчивании творчества сексуально и политически озабоченной художницы-латино­американки? Ведь о товарках Кало по местной арт-сцене, так сказать об амазонках мексиканского авангарда, о сюрреалистках Леоноре Каррингтон и Ремедиос Варописали в то время предостаточно. А о той, которую благословил сам «папа» движения Андре Бретон, — молчок. Скорее всего, для Фриды тогда просто не пришла пора. Лишь после 1993 года, когда продвинутый французский писатель Жан-Мари Гюстав Леклезио издал роман Диего и Фрида, ставший бестселлером, и когда после положенной завещанием 40-летней годовщины со дня смерти художницы в 1994 году стало возможным опубликовать ее интимный дневник, возникший вирус «фридомании» начал хождение по странам и континентам. В 2002 году после выхода известного байопика Джулии Тэймор о Фриде, в котором главную роль сыграла Сальма Хайек, болезнь перешагнула эпидемиологический порог. С тех пор не проходило и года, чтобы где-нибудь да не выбрасывался товар с маркой Frida Kahlo (от косметики, бижутерии и нижнего белья до текилы) или не было выставки, собранной если не из живописи, то по крайней мере из многочисленных фотографий художницы (они-то и составляют большую часть нынешней петербургской экспозиции). Непомерно разросшаяся армия фанатов Кало разобрала ее жизнь по косточкам, отполировала их и затем собрала вновь в некий остов, впрочем, мало похожий на оригинал: Фрида post mortemобзавелась новыми любовниками (-цами), странными замашками и несвойственным ей макияжем (тут, конечно, не обошлось без гримеров фильма Джулии Тэймор, за что они и получили «Оскар», и без визажистов манекенщиц дефиле Жан-Поля Готье). Ее дневник, выложенный в Сеть, и даже простые упоминания ее имени в Интернете обросли кучей экстатических комментариев. Еще немного, и можно будет говорить о Фриде как о новой святой.
Собственно говоря, само искусство Фриды Кало и есть ее дневник: из полутора сотен работ треть — это автопортреты, написанные по следам тех или иных событий ее жизни (периодических разрывов с Диего Риверой, бесчисленных операций на позвоночнике, подобных пыткам инквизиции, абортов, галлюцинаторных видений на больничных койках). Кало и сама этого не скрывала: «Мое творчество — самая полная биография, которую я смогла написать». Можно было бы сказать и иначе: это полная история болезни, пухлое амбулаторное досье, начинающееся с последствий автокатастрофы, пережитой в юности, и завершающееся параличом, гангреной и ампутацией перед exitus letalis.
Картины Кало нередко сравнивают с «ретаблос», своеобразными благодарственными картинками-письмами (лубками), которые в ходу у простодушной латиноамериканской паствы. Однако эти вотивные картинки по обычаю приносят в церковь после выздоровления или после того, как беда была отведена. Фриде же не за что было благодарить высшие силы. Впрочем, у нее были свои боги, которые проявлялись последовательно, как бы с исторической закономерностью. В ранние годы по-девичьи уверовав в троицу Маркс — Энгельс — Ленин, позднее она отдалась культу Троцкого, а уже незадолго до смерти преклонилась перед Сталиным и... Мао. А ведь до маоистов 1968 года и шелкографий Уорхола с Мао было еще далеко. Как бы резюмируя, такую своеобразную поп-коммунистическую иерархию она выстроила на одной из последних страниц своего дневника. А перед уходом в 1954 году написала ретабло как бы впрок, в надежде на чудо — Марксизм исцелит больных, где Маркс, добрый седой бог, хватает за горло ворону империализма, а Фрида отбрасывает в сторону уже ненужные костыли. Чем не чудо из раннего советского фильма Праздник святого Йоргена?
Но главным ее богом был Ривера. Бог коварный, ревнивый и непостоянный в своих привязанностях — настоящий бог ацтеков. Он у нее не выходил из головы (на некоторых автопортретах Фриды Диего пропечатан у нее на челе), а она ему приносила жертвы (Автопортрет с остриженными волосами 1940 года, продолжающий модернистскую традицию самоистязания, идущую от известного Автопортрета с отрезанным ухом Винсента Ван Гога). Но боги меняются, в том числе и на художественном олимпе. К примеру, Музей Долорес Ольмедо (откуда на петербургскую выставку пришел основной корпус произведений), который изначально успешная бизнесвумен посвятила своему любовнику Диего Ривере, теперь стал одним из главных пропагандистов творчества его супруги. Tempora mutantur et nos mutamur in illis, то есть времена меняются, и мы с ними тоже меняемся. И теперь вполне можно предположить, что в недалеком будущем в каком-нибудь словаре современного искусства XXI века будет значиться одной строчкой: «Rivera, Diego Maria: see Kahlo, Frida».

President Obama's inability to integrate a divided America -- Note for a lecture, "E Plurinus Unum? What Keeps the United States United."

Erin Aubry Kaplan, latimes.com

Erin Aubry Kaplan
Who was Obama, and how will he be remembered? Now that he's on his way out — the Iowa caucuses being the official prelude to a new political era — the consensus that's been building is that although Obama more than qualifies as successful, he has not been transformational. He has not fulfilled the early promise of change. That hoped-for change was not just political but also spiritual — it was supposed to finally forge One America across racial lines. But the racial lines have held. The clearest evidence of this is that from the beginning, Obama has always meant something different to black people than he does to everyone else.

New York Times columnist Charles M. Blow recently said what's been obvious to me for a long time: Obama's legacy among black people, especially young people, will be immeasurable. Simply negotiating the space of the presidency for two terms, Blow wrote, will bolster blacks' self-image for generations to come. But that is only part of the picture, and not the most important part. (The title of Blow's column, “The Other Obama Legacy,” acknowledges as much.) Chiefly white opponents of the first black president view him as immeasurable in another way: an utter failure, an abomination or something worse.
Such acrimony is why Obama's presidency has not been transformational. Transformation requires something big and deep — it's an embrace from a constituency beyond black folks, a constituency Obama didn't, couldn't fully win. It's a constituency that includes Congress.
Obama has always struck me as a lonely guy — a towering historical figure who at the same time was simply another black man trying to find his way in a hostile white environment. In this way he followed in the modern folk-hero tradition of Jackie Robinson and other gifted black “firsts” whose main task, besides playing baseball or being president, was to overcome overwhelming odds and gain acceptance in the face of racial adversity.

Much of what we call polarization in the Obama era is really just evidence of this old dynamic. These divisions extend to the very foundation of an American racial and social hierarchy that has endured for 400 years. The media consistently ignore it because they have been trained not to name race (or its corollary, racism) as a factor in anything. But how Obama is judged, what he will ultimately mean to the American people, depends less on his intrinsic qualities and his record than on which American people are doing the judging.
The gaze of white supremacy prevails. No matter how much Obama resonates with black folks — no matter how much he has transformed us — it is his resonance, or lack of it, among whites that is assumed to matter more. Black support is a given, the reasoning goes; white buy-in is the brass ring that will ultimately determine Obama's importance. This is an example of the distinctly unequal nature of integration, and integration is really what Obama was trying to effect as president and before that, as a candidate with his One America campaign. But, Jackie Robinson notwithstanding, United States history is littered with failures of integration, and black people know those failures well. We've lived them.
With Obama, we braced ourselves for the resistance and the blowback that happens when any black person tries to assert his or her authority — or even competence — in a setting where few or no black people have asserted it before. We figured that a first of Obama's magnitude was really going to catch hell, and we were right; a nasty battle that had been fought in schools and at lunch counters was suddenly being fought in the most rarefied public space of all, the White House.
The battle has been metaphorically bloody and mostly painful to watch. Obama's policy victories, his sparkling turns in front of the camera and on social media, his manifest intelligence, his cool could never counterbalance the open and endless scorn of the tea party faction that has ruled the Republicans, and a good part of public opinion about Obama. This influential faction did not merely criticize Obama, it sought to humiliate him. It was personal. 

Being black has to be understood as a collective experience, and for all the early talk about how black he was or wasn't, Obama claimed his place in the tribe. That place is part of what has made him a folk hero to black folks; he is a first and a fellow traveler. He is us. Whether we liked him or not, Obama took on the job of representing and reflecting black folks' ambitions, our strengths, our forbearance and, yes, our uncertainties and failures, which include over-compromising in order to make it in a white world that sees us as “less than.”
For eight years black Americans have followed Obama's efforts closely, in a way white people couldn't. We never believed he would be transformational. If Obama is remembered as a president who improved the nation's numbers and broke the healthcare logjam, that will be triumph enough. The real mechanism of transformation is love, the ultimate solution for our racial crises advocated by Obama's forebears Martin Luther King Jr. and James Baldwin. That kind of embrace will have to wait for another era.
Erin Aubry Kaplan is a contributing writer to Opinion. Her latest book, “I Heart Obama,” will be published this week.


Via IK on Facebook 

Сегодня небольшой текст в тему "Ленин и США". Мы уже читали с вами его статью "Русские и негры". Еще немного в продолжение (извините, сегодня нет времени на большой сюжет).

20 августа 1918 года Ленин написал

Товарищи! Один русский большевик, участвовавший в революции 1905 года и затем много лет проведший в вашей стране, предложил мне взять на себя доставку моего письма к вам. Я с тем большим удовольствием принял его предложение, что американские революционные пролетарии призваны именно теперь сыграть особенно важную роль, как непримиримые враги империализма американского, самого свежего, самого сильного, самого последнего по участию во всемирной бойне народов из-за дележа прибылей капиталистов. Именно теперь американские миллиардеры, эти современные рабовладельцы, открыли особенно трагическую страницу в кровавой истории кровавого империализма, дав согласие — все равно, прямое или косвенное, открытое или лицемерно - прикрытое, — на вооруженный поход англо-японских зверей с целью удушения первой социалистической республики.
История новейшей, цивилизованной Америки открывается одной из тех великих, действительно освободительных, действительно революционных войн, которых было так немного среди громадной массы грабительских войн, вызванных, подобно теперешней империалистской войне, дракой между королями, помещиками, капиталистами из-за дележа захваченных земель или награбленных прибылей. Это была война американского народа против разбойников англичан, угнетавших и державших в колониальном рабстве Америку, как угнетают, как держат в колониальном рабстве еще теперь эти “цивилизованные” кровопийцы сотни миллионов людей в Индии, в Египте и во всех концах мира.
С тех пор прошло около 150 лет. Буржуазная цивилизация принесла все свои роскошные плоды. Америка заняла первое место среди свободных и образованных стран по высоте развития производительных сил человеческого объединенного труда, по применению машин и всех чудес новейшей техники. Америка стала вместе с тем одной из первых стран по глубине пропасти между горсткой обнаглевших, захлебывающихся в грязи и в роскоши миллиардеров, с одной стороны, и миллионами трудящихся, вечно живущих на границе нищеты, с другой. Американский народ, давший миру образец революционной войны против феодального рабства, оказался в новейшем, капиталистическом, наемном рабстве у кучки миллиардеров, оказался играющим роль наемного палача, который в угоду богатой сволочи в 1898 году душил Филиппины, под предлогом “освобождения” их, а в 1918 году душит Российскую Социалистическую Республику, под предлогом “защиты” ее от немцев.
Американские миллиардеры были едва ли не всех богаче и находились в самом безопасном географическом положении. Они нажились больше всех. Они сделали своими данниками все, даже самые богатые, страны. Они награбили сотни миллиардов долларов. И на каждом долларе видны следы грязи: грязных тайных договоров между Англией и ее “союзниками”, между Германией и ее вассалами, договоров о дележе награбленной добычи, договоров о “помощи” друг другу в угнетении рабочих и преследовании социалистов-интернационалистов. На каждом долларе — ком грязи от “доходных” военных поставок, обогащавших в каждой стране богачей и разорявших бедняков. На каждом долларе следы крови — из того моря крови, которую пролили 10 миллионов убитых и 20 миллионов искалеченных в великой, благородной, освободительной, священной борьбе из-за того, английскому или германскому разбойнику придется больше добычи, английские или германские палачи окажутся первыми из душителей слабых народов всего мира.
Хищные звери англо-французского и американского империализма “обвиняют” нас в “соглашении” с немецким империализмом. О, лицемеры! О, негодяи, которые клевещут на рабочее правительство, дрожа от страха перед тем сочувствием, с которым относятся к нам рабочие “их” собственных стран! Но их лицемерие будет разоблачено. Они притворяются, будто не понимают разницы между соглашением “социалистов” с буржуазией (своей и чужой) против рабочих, против трудящихся, и соглашением для охраны победивших свою буржуазию рабочих, с буржуазией одного цвета против буржуазии другого национального цвета, ради использования пролетариатом противоположности между разными группами буржуазии.
На самом деле всякий европеец прекрасно знает эту разницу, а американский народ, как я сейчас покажу, особенно наглядно “пережил” ее в своей собственной истории. Есть соглашения и соглашения, есть fagots et fagots*, как говорят французы.
А американский народ давно применил, и с пользой для революции, эту тактику. Когда он вел свою великую освободительную войну против угнетателей англичан, против него стояли также угнетатели французы и испанцы, которым принадлежала часть теперешних Соединенных Штатов Северной Америки. В своей трудной войне за освобождение американский народ заключал также “соглашения” с одними угнетателями против других, в интересах ослабления угнетателей и усиления тех, кто революционно борется против угнетения, в интересах массы угнетенных. Американский народ использовал рознь между французами, испанцами и англичанами, он сражался даже иногда вместе с войсками угнетателей французов и испанцев против угнетателей англичан, он победил сначала англичан, а потом освободился (частью при помощи выкупа) от французов и от испанцев.
В американском народе есть революционная традиция, которую восприняли лучшие представители американского пролетариата, неоднократно выражавшие свое полное сочувствие нам, большевикам. Эта традиция — война за освобождение против англичан в XVIII веке, затем гражданская война в XIX веке. В 1870 году Америка в некоторых отношениях, если взять только “разрушение” некоторых отраслей промышленности и народного хозяйства, стояла позади 1860 года. Но каким бы педантом, каким идиотом был бы человек, который на таком основании стал бы отрицать величайшее, всемирно-историческое, прогрессивное и революционное значение гражданской войны 1863—1865 годов в Америке!
Представители буржуазии понимают, что свержение рабства негров, свержение власти рабовладельцев стоило того, чтобы вся страна прошла через долгие годы гражданской войны, бездны разорения, разрушений, террора, связанных со всякой войной. Но теперь, когда дело идет о неизмеримо более великой задаче свержения наемного, капиталистического, рабства, свержения власти буржуазии, — теперь представители и защитники буржуазии, а равно социалисты-реформисты, запуганные буржуазией, чурающиеся революции, не могут и не хотят понять необходимости и законности гражданской войны.
Американские рабочие не пойдут за буржуазией. Они будут с нами, за гражданскую войну против буржуазии. Меня укрепляет в этом убеждении вся история всемирного и американского рабочего движения. Я вспоминаю также слова одного из самых любимых вождей американского пролетариата Евгения Дебса, который писал в “Призыве к Разуму” (“Appeal to Reason”) — кажется, в конце 1915 года — в статье “What shall I fight for” (“За что я буду сражаться”), — (я цитировал эту статью в начале 1916 года на одном публичном рабочем собрании в Берне, в Швейцарии), — что он, Дебс, дал бы себя скорее расстрелять, чем вотировать кредиты на теперешнюю, преступную и реакционную войну; что он, Дебс, знает лишь одну священную, законную, с точки зрения пролетариев, войну, именно: войну против капиталистов, войну за освобождение человечества от наемного рабства.
Меня не удивляет, что Вильсон, глава американских миллиардеров, - прислужник акул капиталистов, заключил в тюрьму Дебса. Пусть зверствует буржуазия против истинных интернационалистов, против истинных представителей революционного пролетариата! Чем больше ожесточения и зверства с ее стороны, тем ближе день победоносной пролетарской революции.
Когда старые буржуазно-демократические конституции расписывали, например, формальное равенство и право собраний, — наша, пролетарская и крестьянская, Советская конституция отбрасывает лицемерие формального равенства прочь. Когда буржуазные республиканцы свергали троны, тогда не заботились о формальном равенстве монархистов с республиканцами. Когда речь идет о свержении буржуазии, только предатели или идиоты могут добиваться формального равенства прав для буржуазии. Грош цена “свободы собраний” для рабочих и крестьян, если все лучшие здания захвачены буржуазией. Наши Советы отняли все хорошие здания, и в городах и в деревнях, у богачей, передав все эти здания рабочим и крестьянам под их союзы и собрания. Вот наша свобода собраний — — — для трудящихся! Вот смысл и содержание нашей Советской, нашей социалистической Конституции!
Мы знаем, что помощь от вас, товарищи американские рабочие, придет еще, пожалуй, и не скоро, ибо развитие революции в разных странах идет в различных формах, различным темпом (и не может идти иначе). Мы знаем, что европейская пролетарская революция может и не разгореться еще в ближайшие недели, как ни быстро зреет она в последнее время. Мы ставим ставку на неизбежность международной революции, но это отнюдь не значит, что мы, как глупцы, ставим ставку на неизбежность революции в определенный короткий срок. Мы видели две великих революции, 1905 и 1917, в своей стране и знаем, что революции не делаются ни по заказу, ни по соглашению. Мы знаем, что обстоятельства выдвинули вперед наш, российский, отряд социалистического пролетариата, не в силу наших заслуг, а в силу особой отсталости России, и что до взрыва международной революции возможен ряд поражений отдельных революций.
... Мы находимся как бы в осажденной крепости, пока на помощь нам не подошли другие отряды международной социалистической революции. Но эти отряды есть, они многочисленнее, чем наши, они зреют, растут, крепнут по мере продолжения зверств империализма. Рабочие рвут со своими социал-предателями, Гомперсами, Гендерсонами, Реноделями, Шейдеманами, Реннерами. Рабочие идут медленно, но неуклонно к коммунистической, большевистской, тактике, к пролетарской революции, которая одна в состоянии спасти гибнущую культуру и гибнущее человечество.
Одним словом, мы непобедимы, ибо непобедима всемирная пролетарская революция.
Н. Ленин
20 августа 1918 г.
“Правда” № 173, 22 августа 1918 г.
На фотографии - статуя В.И.Ленина во Фремонте, Сиэтл, штат Вашингтон, США